Решение навестить Ульяненко возникло у Подервянского 4 августа в кулуарах «Коронации слова». После выступления девушки с затейливой прической, в голубом вечернем платье, расшитом всевозможными оборками и блестками, которая вдруг неизвестно откуда достала деревянную свирель и стала на ней мастерски играть, мы с Сашей Моцаром поняли, что это превзойти нельзя, и малодушно потянулись в коридор, где уже наливали вино. В коридоре царила жизнь во всем многообразии литературных форм, которым не светило получить заветный шоколад, и поэтому было неинтересно.
Тихо в лесу. Дрозды не то, чем они кажутсяДело в том, что премия «Коронация слова», как и всякая «жирная» премия, имеет не вполне эстетически совершенную систему отбора лауреатов. Даже звезды, вручавшие призы, то и дело высказывались в таком плане, что это хорошая математика и плохая литература.
Под математикой имелась в виду не калькуляция возможной прибыли, а среднее арифметическое мнений. Поэтому работы, вызвавшие противоречивые оценки (а именно такие произведения заставляют о себе говорить и себя покупать), выбывают из соревнования еще до финала. Остаются только такие, из которых уже трудно сделать сенсацию. Например, вот мы с Моцаром пропустили объявление победителей в номинации «романы». Может, это были достойные люди. Но сейчас, 9 июня, я ищу через поисковую систему, кто же там все-таки победил, и не могу найти. Расходуются громадные средства на башляние знаменитым ведущим, аренду театра, фуршет, но резонанса чем дальше, тем меньше. Если бы жюри повнимательней отнеслось ко присланной мною работе Люминала Капустняка «Перли і свині», в которой нельзя было не узнать произведение Ульяненко, то сейчас об этом бы кричали все газеты, и шоколад, якобы случайно поддержав писателя в трудную минуту, таким образом бы знатно распиарился. А сейчас я вообще не знаю, оправдывает ли «Коронация слова» затраченные на себя средства. Например, создание в этом году рубрики «песенная лирика» с толпой призеров было с точки зрения промоушна совершенно безграмотным шагом, потому что при мысли об открытии в поэзии новых имен СМИ в ужасе разбегаются, а певцам это на фиг не надо, они только лицемерно говорят, что надо.
Ну, мы отвлеклись. Итак, в коридорчике тусовалась избранная публика. В том числе и Лесь Подервянский, который выплыл из фуршетной залы в сопровождении супруги и поэта Игоря Лапинского, автора исторической поэмы «Хуй». Кажется, они направлялись курить. Там рядом оказался Саша Моцар, который как раз в тот день был в Феофании, и они с Ульяненко поймали крота – этот крот был сфотографирован и отпущен на волю под одобрительные возгласы неизвестно откуда взявшихся корейцев. Саша тут же набрал номер Ульяненко и со своей прямотой потомка ландскнехтов сунул трубку Подервянскому.
Подя поговорил с Уляном, и его поразило, насколько грустный был у того голос. Он решил съездить к нему в больницу. Мысль эта глубоко запала в голову.
Договорились так: в понедельник я около двух-трех часов прихожу в мастерскую, мы заскакиваем на базар, покупаем черешню, еще какие-то фрукты, и везем это все в больницу. Правда, мы как-то не учли, что понедельник – не базарный день. Но тем не менее мы купили черешню, в придачу редиску, к которой Ульяненко питает сантименты, плюс к этому взяли курятину с овощами, которую я стушила в соевом соусе, и отправились в Феофанию.
При виде корпуса №3, где лежит Олесь (с понедельника его, вроде бы, переводят в гастро- энтерологию), мы испытали печальные чувства. И у Леся, и у меня здесь лечились родственники. В старые времена здешним больным, независимо от диагноза, который, впрочем, выведать всегда проблематично, давали некое лекарство, отчего человек делался злобным, и в нем проступало нечто темное. В принципе и теперь, если такие симптомы обнаружатся, причина может оказаться та же самая.
Кому-то синяя машина, а кому-то синяя майкаУ этой местности сложная история. Когда-то здесь был монастырь, отчего в атмосфере разлита благость. На территории больницы великолепный сад, он содержится в образцовом порядке. Здесь так много птиц, что пациенты начинают интересоваться орнитологией. Один раз Ульяненко, размышляя над новым романом, чуть не наступил на певчего дрозда (и оба выругались). Но с другой стороны, все эти партийные боссы со вздувшейся мордой и печенью, и их танкоподобные жены, подсевшие на модные транки… Я родилась и выросла в Липках, но так и не заметила за этой публикою свойства озонировать пространство.
Выйдя из лифта на втором этаже, Лесь вздрогнул – вот отделение, где умер его отец. В коридоре мы встретили двух женщин в белых халатах. Зная, что идет тихий час, когда шататься по больнице не положено, я пообещала, что мы заберем Ульяненко и сразу пойдем на улицу. И зашли в палату 214.
Это трехместная палата с большим окном, из которого открывается прекрасный вид и веет дубами и соснами. При ней санузел и рукомойник. Олесь ее занимает вдвоем с соседом, бывшим министром (если я что-то напутала, пусть он меня простит), с которым они так подружились, что наверняка будут продолжать общение и дальше. Прямо возле их апартамента находится столовая – это точно такая же на вид комната, дверь которой обычно закрыта. На тумбочке возле кровати Ульяненко стоят две большие бутылки «Моршинской», лежат книги и лекарства. На кровати валяется мой маленький беленький ноутбук, на котором Ульяненко пишет роман. Судьба этого устройства меня очень беспокоит, я его каждый раз стараюсь осмотреть, а Ульяненко как раз дает почитать то, что написал в мое отсутствие. На этот раз ноутбук остался лежать, где лежал.
Мы пошли в ближайшую беседку, чтобы там, на свежем воздухе, разобраться с тушеной курицей, редиской и черешней.
Больничный натюрмортПодервянский поведал, что самой веселой больницей, где он лежал, была челюстно-лицевая хирургия (та самая, куда доносилось ба-ууу! из зоопарка). Он попал туда после того, как, идя с тренировки по каратэ с подбитой ногой, да еще пьяный, он нарвался на хулиганов, Они забрали у него кожаную куртку и зверски разукрасили лицо. Он им тоже навесил, но недостаточно.
В палате с Подей лежали такое же бойцы, как он сам. Они не говорили о болезнях – у них никаких болезней не было, а исключительно о выпивке и подвигах. «Я понял, что хороша та больница, где ты лежишь не с больными, а с ранеными» - изрек самый часто цитируемый драматург наших дней. В ответ Ульяненко, на минуту оторвавшись от редиски, выдал несколько зарисовок на тему «больничные нравы». Жаль, что он к этому моменту уже наелся.
Между прочим, общение этих титанов украинской мысли протекало без малейших признаков бутылки. На разговоре это никак не отразилось – гений всегда гений, даже трезвый.
Потом выяснилось, что у Ульяненко закончилось лекарство, а больничная аптека закрыта из-за праздника. Мы сели в «Мустанг» Подервянского и отправились на охоту. Обычно бывает достаточно посетить две аптеки в районе «Магеллана», но на этот раз там нас не ждали. Лекарство заказано, но не доставлено.
Мы поехали на улицу Васильковскую, зная, что там очень много интересующих нас заведений. Чтобы придать путешествию приятность, я предложила Ульяненко провести экскурсию «по сталинским местам», т.к. мы проезжали район, описанный в его «Сталинке» Но он только лишь вгляделся в окружающий пейзаж и воскликнул: «О-йо, как же здесь все разворотили!» А Подервянский, судя по напряжению профиля, наверняка в этот момент подумал: «Еб, зачем же я сюда заехал!»
Искомый медикамент нашелся практически возле моего дома, в коммерческой аптеке. Он стоил 387 гривен, то есть еще на 70 гривен дороже, чем обычно. Так что к нашему торжеству примешивалась печаль и тяжелые мысли о будущем. К тому же было душно. Все это мы развеивали, гуляя в Голосеевском парке. Конечно, неистово пели дрозды. Мы с Уляном спели Поде: "Тихо в лесу, только не спят дрозды. Знают дрозды, что получат..." ну и так далее. Он выразил удивление и восторг, видимо, ему в детстве друзья не сообщили, что у "Амурских волн" есть текст. И тогда мы исполнили весь бессмертный опус, причем, оба обладая талантами стихотворцев-импровизаторов, добавили немало новых куплетов, например, о кротах. Поде пришлось отстреливаться анекдотами.
Я хотела вывести Олесей к городской свалке, где такой великолепный пейзаж и водятся редкие и красивые птички – золотистые щурки. Но Улян к красоте природы хоть и чувствителен, но как-то ее избегает, а Подя сказал: «Да, я был на самой этой свалке. С друзьями. Мы подожгли здоровенную кучу магния, а она как бахнет!» А тут как раз мы вышли на полузакрытую территорию, где высилось белое здание с куполом – ввиду отсутствия минаретов мы решили, что это обсерватория. «Куда мы идем?!» - риторически спросили классики; мне пришлось поджать хвост и вернуться к «Мустангу». Мы попрощались с Ульяненко, сели в машину, и на этом визит закончился.
